КНИГА ДОБЛЕСТИ И ПАМЯТИ АДЖИМУШКАЙСКИХ И ДРУГИХ КАМЕНОЛОМЕН КЕРЧИ

Дорогие потомки погибших и пропавших без вести,
умерших от ран и замученных в фашистских концлагерях,
давайте вместе заполним таблицу и исправим ошибки,
чтобы ни один человек - участник обороны
г. Керчь мая 1942 года - не остался безымянным и забытым.
Наш долг перед героями - вспомнить всех поименно, восстановить
каждый день, каждый час Керченской трагедии.

С уважением, Можаров Владимир Николаевич,
e-mail: mozharov55@rambler.ru

Стихи Сельвинского

Аджимушкай

 

 Sel2.jpg - 27.89 KB

 Сельвинский Илья Львович

             (1899—1968)

 

Кто всхлипывает тут? Слеза мужская

 Здесь может прозвучать кощунством.

 Встать!

 Страна велит нам почести воздать

 Великим мертвецам Аджи-Мушкая.

 Воспрянь же, в мертвый погруженный сон.

 Подземной цитадели гарнизон!

 Здесь был военный госпиталь. Сюда

 Спустились пехотинцы в два ряда,

 Прикрыв движенье армии из Крыма.

 В пещерах этих ожидал их тлен.

 Один бы шаг, одно движенье мимо

 И пред тобой неведомое: плен!

 

 Но, клятву всем дыханием запомня,

 Бойцы, как в бой, ушли в каменоломни.

 И вот они лежат по всем углам,

 Где тьма нависла тяжело и хмуро,

 Нет, не скелеты, а скорей скульптура,

 С породой смешанная пополам.

 Они белы, как гипс. Глухие своды

 Их щедро осыпали в непогоды

 Порошей своего известняка.

 Порошу эту сырость закрепила,

 И, наконец, как молот и зубило,

 По ним прошло ваянье сквозняка.

 

 Во мглистых коридорах подземелья

 Белеют эти статуи Войны.

 Вон, как ворота, встали валуны,

 За ними чья-то маленькая келья

 Здесь на опрятный автоматец свой

 Осыпался костями часовой.

 А в глубине кровать. Соломы пук.

 Из-под соломы выбежала крыса.

 Полуоткрытый полковой сундук.

 Где сторублевок желтые огрызья,

 И копотью свечи у потолка

 Колонкою записанные числа,

 И монумент хозяина полка

 Окаменелый страж свой отчизны.

 

 Товарищ! Кто ты? Может быть, с тобой

 Сидели мы во фронтовой столовой?

 Из блиндажа, не говоря ни слова,

 Быть может, вместе наблюдали бой?

 Скитались ли на Южном берегу,

 О Маяковском споря до восхода,

 И я с того печального похода

 Твое рукопожатье берегу?

 Вот здесь он жил. Вел записи потерь.

 А хоронил чуть дальше - на погосте.

 Оттуда в эту каменную дверь

 Заглядывали черепные кости,

 И, отрываясь от текущих дел,

 Печально он в глазницы им глядел

 И узнавал Алешу или Костю.

 

 А делом у него была вода.

 Воды в пещерах не было. По своду

 Скоплялись капли, брезжа, как слюда,

 И свято собирал он эту воду.

 Часов по десять (падая без сил)

 Сосал он камень, напоенный влагой,

 И в полночь умирающим носил

 Три четверти вот этой плоской фляги,

 Вот так он жил полгода. Чем он жил?

 Надеждой? Да. Конечно, и надеждой.

 Но сквознячок у сердца ворошил

 Какое-то письмо. И запах нежный

 Пахнул на нас дыханием тепла:

 Здесь клякса солнца пролита была.

 И уж не оттого ли в самом деле

 Края бумаги пеплом облетели?

 

 "Папусенька! - лепечет письмецо.

 Зачем ты нам так очень мало пишешь?

 Пиши мне, миленький, большие. Слышишь?

 А то возьму обижуся - и все!

 Наташкин папа пишет аж из Сочи.

 Ну, до свидания. Спокойной ночи".

 "Родной мой! Этот почерк воробья

 Тебе как будто незнаком? Вот то-то

 (За этот год, что не было тебя,

 Проведена немалая работа).

 Ребенок прав. Я также бы просила

 Писать побольше. Ну, хоть иногда...

 Тебе бы это Родина простила.

 Уж как-нибудь простила бы... Да-да!"

 

 А он не слышит этих голосов.

 Не вспомнит он Саратов или Нижний,

 Средь хлопающих оживленных сов

 Ушедший в камень. Белый. Неподвижный.

 И все-таки коричневые орды

 Не одолели стойкости его.

 Как мощны плечи, поднятые гордо!

 Какое в этом жесте торжество!

 Недаром же, заметные едва

 Средь жуткого учета провианта,

 На камне нацарапаны слова

 Слабеющими пальцами гиганта:

 "Сегодня вел беседу у костра

 О будущем падении Берлина".

 Да! Твой боец у смертного одра

 Держался не одною дисциплиной.

 

 Но вот к тебе в подземное жилище

 Уже плывут живые голоса,

 И постигают все твое величье

 Металлом заблиставшие глаза.

 Исполнены священного волненья,

 В тебе легенду видя пред собой,

 Шеренгами проходят поколенья,

 Идущие из подземелья - в бой!

 И ты нас учишь доблести военной.

 Любви к Советской Родине своей

 Так показательно, так вдохновенно,

 С такой бессмертной силою страстей,

 Что, покидая известковый свод

 И выступив кавалерийской лавой,

 Мы будто слышим лозунг величавый:

 "Во имя революции - вперед!

 

 Илья  Львович  Сельвинский

 Аджи-Мушкайские каменоломни

 12.11.1943